Если за три дня три незнакомых друг с другом человека говорят мне об одном и том же произведении – это значит, что вышел новый роман Пелевина. Пора читать, подумала я, отложив, впрочем, с некоторым облегчением девятисотстраничный роман Дорис Лессинг. Роман «Т» Виктора Пелевина поступил в продажу менее месяца назад, но уже страницы Интернета пестрят многочисленными рецензиями всех значимых и мало-мальских значимых критиков. Поэтому нисколь не претендуя на оригинальность, а просто действуя, находясь под впечатлением от прочтения пелевинского текста, позволю и себе компиляцию из голосов и мнений, с которыми, впрочем, в приведенных частях полностью солидаризуюсь.

«t» - роман о том, чем пахнет новая эпоха(M. Бутарагин).
Его (Пелевина) Россия, слепленная из фрагментов Толстого и Достоевского, из братковского жаргона и пиаровской терминологии, из перестрелок, телег, супербомб «Безропотная» и «Безответная», из христианских, буддистских и каббалистических символов, едва ли не убедительнее той, которую все мы видим ежедневно, потому что в ней живем. По «Т» Россию нулевых можно будет представить себе так же ясно и полно, как СССР семидесятых по «Дню бульдозериста» и «Омону Ра» (Д.Быков).

Базовая метафора романа — мир есть роман, пишущаяся книга; соответственно, создание и функцио­нирование мира есть написание и чтение книги, в котором в разной степени задействованы Автор, Читатель и — третий, мистический член пелевинской tроицы — «Ты», дух/душа. ­Одновременно роман «Т» есть сатирическая карикатура на литературу во всех аспектах, от книгоиздательской кухни до метафизики творчества. По существу, это сплошной центон, тотальная пародия на доминирующие сегодня типы литературного дискурса: ретродетективы о «русском викторианстве», православные боевики, зомби-мэш-апы, альтернативные истории, «офисные философские бестселлеры» и проч. (Л.Данилкин).

Кто кого пишет; кто есть автор, а кто перо; кто сосуд, а кто люйдунбиневский чайник – здесь не разобраться и с ведром кокаина (В.Нестеров). Похоже, «Т» — роман о романе — самая выморочная вещь Пелевина (Л. Данилкин). Можно, конечно, клеймить Пелевина, дописавшегося до мышей, можно гневно тыкать перстом в издательство «Эксмо», своим принципом «новая книга каждую осень» загнавшая перекупленного у «Вагриуса» автора до чукотско-акынской технологии «пишу о том, как пишу»… Можно - но, ей-богу, ни к чему. Во-первых, роман вовсе не позорный. Даже на подобном мелкотемье Пелевин остался Пелевиным. В романе хватает и фирменных пелевинских каламбуров, и едких афоризмов, и метких характеристик сегодняшней российской действительности (В.Несторов).

На вопрос же о том, хорош или плох новый роман Пелевина, отвечать вообще бессмысленно. Он безусловно плох как роман; он так же плох как штурвал, микроскоп или лапти, потому что ни штурвалом, ни микроскопом, ни лаптями, ни романом не является. Он является пелевинским способом фиксировать время и вызывать в читателе те чувства, которые Пелевин справедливо считает благотворными (Д.Быков).

....
Пелевин создал эклектичный образчик метатекста, запечатлевшего противоречие настоящего в отсутствии устоев и мутацию идей в отсутствии их реальных носителей.

«Бог умер. Ницше. Ницше умер. Бог. Оба вы педарасы. Vassya Pupkin.
Надпись про Бога была белой, про Ницше — синей, а сентенция Васи Пупкина — красной» (В.Пелевин).

"Вы герой повествования, граф", - говорит главный креатор Ариэль. - "Можно было бы назвать вас литературным героем, но есть серьезные сомнения, что текст, благодаря которому вы возникаете, имеет право называться литературой".

...

Ну вот, а теперь можно с облегчением взяться опять за Дорис Лессинг...

Посмотрела сериал «Исаев». Комментариев, отзывов и рецензий в Интернете более чем достаточно, поэтому позволю себе сказать о том, о чем никто, кажется, еще не писал. Об интертекстуальности, которую, на мой взгляд, Урсуляк неоднократно создавал в фильме. Оставляя за рамками разбора малосущественные моменты - словечки, выражения, а то и атрибуты, - остановлюсь на одной сцене: беседе Никандрова с Исаевым в тюрьме (8 серия). И хотя роман «Бриллианты для диктатуры пролетариата» я не читала, но, еще только услышав слова Никандрова об Антарктиде и пингвине, тут же поняла, что это абсолютно не семеновский текст. Как, впрочем, и предыдущая реплика показалась мне странной. Ибо если кто читал Андрея Куркова «Пикник на льду» тот сразу поймет, о чем речь. Привожу текст оригинала и текст из фильма. Первый абзац совпадает:

Никандров: Как только я попытаюсь помочь этим против тех или тем против этих, я из писателя превращусь в бессильного, ввязанного в поток человека, который теряет ощущение реального ориентира. Во всяком обществе должны быть недвижные точки среди хаоса. Время от времени люди, которые кружатся в хороводах, должны на чем-то останавливать глаз и вспоминать, кто они такие.

Следующий далее диалог в фильме не соответствует диалогу романа. Сначала оригинал:

– Ну, дальше…

– В Европе всегда церковь и литература существовали отдельно и выполняли каждая свою задачу. Отсюда бездуховность европейской литературы, ее деловитость, отсюда – искусство для искусства, эстетизм, авангардизм… В России же церковь была всегда бессильна перед властью. Духовная литература в лице Достоевского, Толстого, Гоголя была единственной сферой, где константы духа и морали могли сохраняться. Естественно, потерять это очень просто. Но это можно потерять лишь однажды. Тем российская литература отличается от европейской, что она хранит мораль духа. Она есть хранитель вечных ценностей… А вы хотите ее втянуть в драку. Разумеется, вас можно понять: вам нужно выполнить чудовищно трудную задачу, вы ищете помощь где угодно, вы готовы даже от литературы требовать чисто агитационной работы.

В дверь забарабанили:

– Никандров, на прогулку!

А вот каков разговор в фильме:

- Так будьте таким человеком, но в России.

-Бросьте! Не нужен я вам! И литература вам не нужна. Вам нужна агитация, а не литература... Я вам больше скажу, Максим Максимович: и вам не надо возвращаться в Москву. Там ведь почти не осталось человеческих лиц. Какие-то свиные рыла. Неужели вы не видите?

-Знаете, Леонид Иванович, я был и в Берлине, и в Париже, и в Берне. И приличных лиц там ничуть не больше. С этим вообще в мире проблема.

-Да! В мире рыл больше, чем лиц. А знаете, в чем разница?

-?

- Но там рыла... счастливые... В Антарктиду, что ли, податься? Встретил как-то в зоопарке пингвина. Вполне смышленные глаза...

Дверь открылась и вошел надзиратель.

Так о чем хотел сказать Урсуляк? И зачем ему здесь пингвин? Маленький экскурс в роман.

«Пикник на льду» — история про киевского писателя-неудачника Виктора. Современный Обломов, зарабатывающий на жизнь написанием некрологов впрок. Дома у него живет королевский пингвин Миша. Потом выявляется, что за некрологи ему платила мафия, убирающая конкурентов и врагов. Пингвин – метафора – это как гоголевский «нос» майора Ковалева или андерсоновская «тень» ученого, как крюсовский «проданный смех» Тима Тайлера. Две ипостаси одной личности. В конце романа герой покидает родину, улетев... в Антарктиду. Выдав себя за пингвина. Роман широко известен на Западе, а сам автор гордо именует себя «современным русскоязычным писателем № 1 в Европе».

И вот эту метафору Урсуляк вставляет в контекст Штирлица. Смело, ничего не скажешь. К тому добавлен негатив образа Москвы как символа страны, исчезли отсылки к Достоевскому, Толстому и Гоголю. Но главное – убрана мысль о том, что «константы духа и морали ... можно потерять лишь однажды». И правда, к чему рассуждать о них, если даже «этот Никандров из фильма» завидует пингвину. Не он ли тот, кто потерял ощущение реального ориентира?

И так ли уж это картина исключительно прошлого России?

Вообще финансовые новости не блещут стилистическим  разнообразием. Штампы, цифры, устойчивые выражения, термины, аббревиатуры. В общем, текст не для неподготовленного читателя. Другое дело - новости агентства "Финмаркет". И цифры у них всегда в табличках разноцветные со стрелочками, и  заголовки зачастую оригинальные, и подборка новостей иногда неожиданно радует ;). И - самое главное - всегда найдется  место для живого авторского слова, для бодрой утренней шутки редактора или корректора.
Вот сегодня - новый подарок для души.

Скандальная новость недели - об отказе GM продать Opel:


Ну не образно ли?:)) так и просятся на язык всякие там обстоятельства образа действия: стремглав, пыхтя и откашливаясь, понуря голову, неуклюже улыбнувшись, возведя глаза к небу, упрямо встряхнув головой, нахмурив бровки, погрозив невидимому врагу пальчиком...

P.S: А по существу вопроса об отказе GM  от сделки - толковый, на мой взгляд, комментарий Сергей Алексашенко на Эхе о мотивах и потенциальных причинах.
echo.msk.ru/programs/creditworthiness/631979-echo/

В чём неоспоримая прелесть аудиокниг -  это в том, что, слушая их, можно делать массу необходимых вещей: готовить еду  или гладить белье или там - актуально- гулять с собакой  или постригать кусты. Только вот слушать и пылесосить неудобно. Потому как приходится делать звук громче, чем хотелось бы, а этого я не люблю.
Подбор книг для такого "прочтения" осуществляется по принципу: незанудно, событийно и  динамично. Вот Сидни Шелдон, например, для этого дела идеально подходит. Или Джон Гришэм - тоже хорошо.
Попытка прочтения нашумевшего в свое время романа "99 франков" Фредерика Бегбедера в моем случае  несколькими годами ранее не увенчалась успехом. А вот фильм по телику посмотрела. Один раз можно, почему бы и нет?  Поэтому и найденная случайно  его вещица  под названием "Любовь живет три года" , да еще в исполнении - нет, не Минаева, если кто знает, о чём я -  Ускова   (что в принципе одно и то же с данном случае - разве нет?)  меня заинтересовала. Как раз настала пора гладить...

Но на десятой главе сломалась и выключила вот это всё говорилово. Не, такое даже под глажку и уборку не идет... 
И уж потом  прочитала выдержку из одной рецензии: "романчик подойдет для тех, кто не способен на прочтение литературы, а развлечься все же хочется". 
Идеальный приговор, не правда ли?:) 

Мацуо Басё: 1694

菊 の 香 や
な ら に は
古 き 仏 達 ki

Аромат хризантем-
В капищах древней Нары
Тёмные статуи будд.



稲こきの姥もめでたし菊の花

いねこきのうばもめでたしきくのはな

Рушит старуха рис
А рядом - Знак долголетья -
Хризантемы в цвету.( прекрасные предметы любования... )

Новую стратегию национального развития озвучил  в программе  "Судите сами"  Валерий Фадеев.
www.1tv.ru/sp/si=5691&fi=2280

Обращенная к оппозиции, звучит она вполне однозначно: Границы открыты, пожалуйста, вон отсюда!

Неверным будет думать, что реплика из уст В. Фадеева, являющегося, напомним, окромя главреда "Эксперта", еще и заместителем председателя Комиссии Общественной палаты по вопросам глобализма и национальной стратегии развития, была непродуманной или сказанной в запале горячей дискуссии. Судя по всему, она была скорее домашней заготовкой в рамках программы если не тандема Шевченко-Фадеев, то уж  единолично автора, как минимум.

М.ШЕВЧЕНКО: Господа, секундочку, секунду. Пожалуйста, я всех обойду по кругу. Всех обошел, все. Пауза. Владимир Вольфович, умоляю, пауза. Валерий Александрович, наконец-то мы для вас добились возможности в этой стране, которую Жириновский так описал...

В.ФАДЕЕВ: Можно я сделаю два соображения.

М.ШЕВЧЕНКО: Да, два соображения, пожалуйста.

В.ФАДЕЕВ: Первое соображение – возможно, эти люди больны. Возможно. Второе соображение. Потому что так здоровые люди не должны себя вести.

В.ЖИРИНОВСКИЙ: Объявив нас сумасшедшими, а потом вас – вас будут они расстреливать! А вы сегодня хлопаете! Вас будут насиловать! убивать! поджигать! Наркотики, алкоголь. А сегодня вы...

М.ШЕВЧЕНКО: Позвольте второе соображение. Владимир Вольфович.

Г.ГУДКОВ: Это журналист?

М.ШЕВЧЕНКО: Позвольте второе.

В.ЖИРИНОВСКИЙ: Пусть говорит, да.

В.ФАДЕЕВ: Границы открыты, пожалуйста. Вон отсюда.

В.ЖИРИНОВСКИЙ: Нет, нет! Это вы уезжайте. Мы – народ.

В принципе, можно сказать, что ничего нового сказано на самом деле и не было. Была просто озвучена и вброшена в массы идея  для дальнейшей обкатки в умах. Далее следуют тактические ходы: проверка, какова будет реакция.
Ветер подул в требуемом и известном направлении. Вернее так. Национальная стратегия развития заявила о себе. Она, впрочем, не нова. Ее прошлые реализации оставили известный след в истории:

"" Мюллер: В Германии большинство людей весьма благосклонно относились к тому, чтобы выдворить евреев вон из страны. Не устраивать резню на улицах, но заставить их покинуть германское общество."
Дуглас Г. Шеф гестапо Генрих Мюллер. Вербовочные беседы.

"ТЯГЛЫЙ. "Я Солженицына не читал и не буду, но от лица общественности требую: вон из нашей советской страны!"
Виктор Левашов. Это мы, это мы, Господи! или Суд над тунеядцем Бродским."

Цитаты позаимствованы из ЖЖ kancelbogen

Один лютеранский пастор, освобождённый из Освенцима, сказал:
«Когда (нацисты) пришли за евреями, я молчал, поскольку не был евреем;
когда пришли за коммунистами, я молчал, потому что не был коммунистом;
когда пришли за католиками, я снова молчал, так как не был католиком;
а когда пришли за мной, все молчали, потому что говорить уже было некому».

Роман «Бесчестье» Джона Максвела Кутзее читали, думается, многие. Или уж, как минимум, о нем слышали, тем более что по роману в свое время  и фильм был снят, и автор произведения был удостоен Букеровской премии.

Но речь здесь  – о книжных обложках. И о толкованиях названия - в оригинале -  disgrace.

Первые обложки я увидела в Интернете на русском языке:

 О чем роман? Согласно обложкам, да и аннотации получается чуть ли не крими  с элементами скандальной патологии  или эротики:
Сюжет книги, как всегда у Кутзее, закручен и головокружителен. 52-летний профессор Кейптаунского университета, обвиняемый в домогательстве к студентке, его дочь, подвергающаяся насилию со стороны негров-аборигенов, и сочиняемая профессором опера о Байроне и итальянской возлюбленной великого поэта, с которой главный герой отождествляет себя…
Жизнь сумбурна и ужасна, и только искусство способно разрешить любые конфликты и проблемы.

Вот уж что "закручено" - так это аннотация...
В этом толковании сюжета слово  disgrace понимается, скорее всего, во втором  своем значении  -
2) низкое, постыдное действие; постыдный поступок

На самом деле роман об этом и, в то же время, далеко  не об этом. Это лишь оболочка сюжета. О том, другом, главном, больше говорят другие обложки:

О чем роман?
О том, что жизнь - есть путь в поиске себя, проходит который каждый в одиночестве.  О том, что герой живет в стране черного-белого, стране кардинальных противоречий культур и менталитетов, в стране, где белых ненавидят.  И на то есть причины. Где отец не может защитить свою дочь, а  дочь пытается строить жизнь по законам чуждого отцу мира. О том, что каждый, принимая решение, отвечает за это решение своей жизнью.
 disgrace:
1) позор, бесчестье, унижение

Но совершенно поразительной кажется вначале обложка оригинальной книги:
 

О чем роман?
О том, что главный герой, в прошлом профессор университета, работает в ветеринарной клинике, убирая за животными, а иногда помогая  их усыплять, потому как ни вылечить, ни содержать их не в силах. А потом провожает  их "в последний путь", если так можно назвать эту жалкую процедуру отвоза животных на кремацию. Потому что кто-то же должен это делать...

— И всем им предстоит умереть? — спрашивает он.

— Тем, которые никому не нужны. Мы их усыпляем.

— И занимаетесь этим вы?

— Да.

— Вам не противно?

— Противно. Еще как противно. Но я не хотела бы, чтобы это делал за меня человек, которому не противно.

  disgrace:
3) немилость, отсутствие расположения, доброго отношения, опала.

Что есть честь, воля,  милосердие, добро? И каковы они? 
Кутзее задает линии для размышлений: внешние, скрытые, совсем глубинные.
Найти их и дать ответ на поставленные вопросы каждый должен сам...

Этой собаки уже не должно было быть, как, впрочем, нет уже и ее сестер, ее матери и более пяти тысяч сородичей-грейхаундов, умерщвляемых ежегодно в Ирландии, Англии и Новой Зеландии. Она просто не так быстро бегала, а, как некоторые думают, гончие собаки для того и предназначены, чтобы очень быстро бегать. Бегать, и тем самым давать возможность другим зарабатывать большие деньги на бегах.  Все остальное: клетка,  боли от травм, короткая, не более четырех лет,  жизнь - несущественно.
Но ей повезло. Можно сказать, она уже вытянула счастливый билет своей жизни. Через Интернет и организацию помощи животным ее нашла Фредерика, обычная молодая учительница латинского языка из пригорода Рендсбурга, привезшая это полуторагодовалое существо из Ирландии в Германию. Теперь Фальбата - привет Астериксу - привыкает жить по законам обычной собаки: быть любимой своей хозяйкой, играть со своей подругой таксой, заметно прибавившей в весе после появления длинноногой красавицы, подбирая за той оброненные лакомства, а главное – бегать по лугам не оттого, что прозвучал гонг, а просто оттого, что охота. Посторонний, скорее всего, уже и не отличит ее от обычных домашних собак, разве что иной обладатель особо внимательного взгляда подивится удивительной ее мускулистости, абсолютно не встречаемой у домашних любимцев, выгуливаемых хозяевами на велосипедах.
У нее была другая жизнь...

Любимая моя Марина Леонтьевна, мой первый преподаватель в универе:)
"Уважающий себя человек таких книжек писать не будет". Ну не прелесть ли? :)
Ко многим современным книгам, кстати, подойдет такое определение...
И главное - вдогонку многочисленным дебатам о якобы реформах русского языка:
"Русский язык не ухудшается и не улучшается. Он существует. Ухудшается, вернее, падает культура тех, кто пользуется русским языком./.../ Плохо с использованием русского языка. А будет еще хуже.Потому что то, что совершает ЕГЭ - это великолепный способ уничтожить остатки культуры в российском обществе".


Марина Леонтьевна Ремнева, доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой русского языка, декан филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; специалист по истории русского языка и по старославянскому языку.

Терпеть не могу пенки на молоке, как и вообще молоко с маслом или медом. Лучше уж болеть, чем такое пить.

И овсяную кашу ненавижу. Она прилипает к стенкам горла и никак не проходит в желудок.

Не люблю, когда утром надо торопиться или когда будят со словами типа Подъем! Ну не в пионерлагере мы ж!

Люблю стоять под душем с закрытыми глазами. И слушать музыку.

Нравится шевелить пальцами ног в тесных  туфлях и ходить на каблуках по квартире.

Обожаю, когда мне радуются собаки. Хоть нарочно из дома уходи, чтобы еще раз порадовались.

К  чему это я всё тут пишу? Просто я посмотрела на днях замечательный фильм «Необыкновенная судьба Амели Пулен». Может кто уже и смотрел ранее, а я вот нет.

Люди нуждаются в сказках, и этот фильм – одна из   них. Ведь в душах иных взрослых прячется  ребенок: фантазер и мечтатель. Сказка о любви, о поиске своего счастья, о Париже, его духе и  о том, что жизнь не такая уж и сложная штука, если правит ею доброта. ««Лучше помогать людям, чем садовым гномам», - говорит Амели, просто делая встречаемых людей немного счастливее. «Строить, а не разрушать — это для меня интересная проблема, - считает режиссер фильма  Жан-Пьер Жене. -  На этом этапе своей жизни и своей карьеры я хотел снять весёлый фильм, фильм, заставляющий людей мечтать, доставляющий им удовольствие…».  

И им это удалось.

Кто-то написал книжку. Или, вернее,  так:   Владислав Сурков-или_не_Сурков-или_все_же_Сурков  под псевдонимом  Натан Дубовицкий написал книжку. Потому как дискуссия по поводу авторства всё еще не утихла.  Назвал он ее романом. Заглавие -  «Околоноля». Да, да,  так вот одним словом. Прямо заглавием заявить об оригинальности, мол, и правила нам не в правила. Заодно и интерес читательский подогреть: а чё это он в одно слово написал, али на то каки причины были?

Ну так и мне, понятно,  интересно стало, о чем же сей светочЪ политтехнологий и современных идеологий (а может и не он) мог написать. Не надеясь найти в Интернете весь текст, я всё же напала на опубликованный в «Русском пионере» кусок текста,  выдранного откуда-то из середины, а может и из конца.  Непонятно, почему, ну да ладно. 

Аннотация к роману встретилась в двух вариантах. Ранее она звучала так:  «Роман представляет безусловную художественную и литературную ценность и многое объясняет в том, почему именно так, а не иначе складывается новейшая история России: временами уклончивая, способная, кажется, в любой момент пойти другим путем, часто мрачноватая и всегда поразительно ироничная». Теперь выглядит так: «Роман "Околоноля", написан, скорее всего, Владиславом Сурковым. В нем упоминается о тотальной коррупции в парламенте, силовых структурах и СМИ. Но не любить власть — все равно что не любить жизнь, уверен автор».

Автор, судя по прочитанному отрывку,  решил, что правила грамматики вообще ни к чему, а потому и редактор с корректором могут отдыхать, наслаждаясь чтением, а не корпя над редактурой и корректурой.  Так, с соблюдением плавил написания  строчных и прописных букв автор решил вообще не заморачиваться. И посему  Ягода у него стал простой ягодой, а Ленинка ленинкой, Гуччи обозван как просто  гуччи (то ли местное название мастерового получилось, типа прядильщика, то ли еще что), ну и так далее.  Но это даже не главное. Поразили воображение такие  выражения,  как «поднося к уцелевшему зрачку пучок кривых и грязных выбитых зубов». Вообще пучок – это что, что имеет какую-то зримую протяженность, волокна там, волосы или ткани, нити. Например, есть пучок морковки или редиски, а вот пучка капусты нет...  Хотя, может,  автор и встречал где-то зубы с висящими длинными волоконцами корней, которые можно связать в пучок – но я нет, увольте.

Или вот это: «..выходили к машинам, на капоте выпивали и закусывали привезёнными с собой водкой, кагором и балыком». Т.е. прямо и закусывали водкой и кагором? Потому как выпивать можно водку, которую закусывают балыком. Ибо управление  требует:  выпивали что? И закусывали чем? А не всё вместе, нет.

Примечательна абстрактная красивость  предложения «Гриф, победоносный гриф неизлечимой болезнью проступал сквозь каждую пору моего тела». Гриф – то птица, а не печать и не рукоятка оружия. И вот я, как ни стараюсь, никак всё же не могу представить, как  этот гриф победоносный  как сущ. конкретное может проступать (!), и даже не сквозь поры вообще, а сквозь каждую пору в отдельности. Ох уж эти мне существительные  pluralia tantum... Автор наверняка болел, когда эту тему в школе проходили. Или вообще не проходили? 

Вообще же – скучно... Автор, будучи, как может показаться,  под впечатлением от прочтения какого-нибудь словаря,  решил вставить в текст все слова, которые ему  запомнились  то ли оригинальным звучанием, то ли малоупотребительностью, то  ли  еще чем, нам неведомым. Видно, хотелось, "шоб красиво и эдак литературно было". Шоб как у Платонова, али  того почище - как у  Набокова вышло...
А получилось наоборот. Как в выпечке пасхального кулича: переборщишь с изюмом, орешками и цукатами – и вот вместо воздушного вкуснейшего кушанья получается  тяжело перевариваемый малосъедобный шмат бывших ранее вкусными,  до того, как к ним прикоснулись  руки горе-кулинара,  вещей. Так и в писательском мастерстве: слова-то разные,  да многие красивые да образные, а гляди ж, как, боже мой, угораздило их сложить...

P.S: на форуме корректоров есть метка "Как это вышло". Ей помечают посты, в которых обсуждаются ошибки в  текстах, уже вышедших в печать. Судя по отрывку, это творение наверняка даст еще много поводов для подобных разборов текста, написанного "около ноля" грамотности... Кстати, такая  оценка знаний  и существовала в Российском государстве  до 1917 г. Неужели автор так самокритичен?  Вряд ли...

Вообще пиццу я не люблю. Всё она мне какая-то не такая. То одного там мало, то другого много, то слишком сухая, то чересчур толстая. Поэтому и заказываю её в самом крайнем случае, когда даже желудок обреченно дает свое согласие это дело переварить.

Однажды лишь  пицца  была как надо. Да и то встретилась совершенного случайно, так что даже адреса не назвать... Едешь, едешь по предместьям Флоренции, и вот за одним из поворотов вдоль каменной кладки, отгораживающей чьё-то владения, стоит маленькая харчевня типа «Трех пескарей» с клеенчатыми скатертями  и само собой разумеющейся вывеской названия «Ресторан такой-то». Бегающие  по залу орущие чумазые  дети и упитанные мужики, смотрящие  очередной футбольный матч по телику, были единственными посетителями этого заведения. И мы – жутко голодные и уставшие. Но пицца там была божественная: сочная и  легкая.

Из всей нелюбимой мной пиццы я всегда выбираю гавайскую. С двойной порцией ананасов и сыра. На нее мой центр переработки потребляемых продуктов легче всего соглашается. В этот раз упаковка по качеству мне напомнила  коробку из-под итальянской дорогой обуви: глянцевая, с острыми углами и ярким шрифтом. Не как обычно,  с рекламой каких-то магазинов, на которой непонятно, то ли помидор нарисован, то ли яблоко, то ли скумбрия, то ли щука, то ли колбаса, то  ли хлеб: просто овощи, рыба,  бакалея и название рекламируемого товара или услуги.

Привычку читать во время еды я практически благополучно искоренила в себе еще  в университетское время. А уж тем более по-немецки, а тем паче всякие тексты на упаковках. Хорошо ещё то, что в отличие от русского, на немецком я могу как читать, так и не читать набранный крупным шрифтом этикетку или плакат, как слушать, так и не слушать  орущие в приемник новости. Какой-то центр отключается и  видишь лишь закорючки или слышишь лишь несвязанную речь.  А вот на русском не получается. Этим, наверное, еще и отличается родной язык от неродного. Короче, эти буквы,  привычно решила я, пусть остаются для меня иероглифами. И вот уже пицца была съедена на две трети, но тут взгляд упал на маленький герб. Герб на пицце? Это что-то новое.

Оказалось, эта коробка с формами из-под итальянской обуви была от Федерального министерства финансов ФРГ, рекламирующего свой новый сайт. Что-то вроде горячей линии,  где можно задать такие  вопросы, как:

Каковы противокризисные меры, предпринимаемые государством?
Почему надо спасать банки?
Как помогает государство семьям в кризис?

И тут мне к месту или не к месту вспомнилась почему-то газета с портретом Сталина. В своё время можно было оказаться в тюрьме, если просто завернуть в нее что-нибудь, а не то, чтобы использовать по известному предназначению. Вспомнился и один из моих школьных приятелей, отсидевший три года в местах совсем отдаленных за то, что продал бундесам российский флаг. До кучи ему ещё и валюту потом приписали (не за рубли ж он продавал), но поймали на продаже государственной святыни. А за год, как он вышел, на всех центральных туристических улицах разрешили продавать все что ни попадя из этой самой государственной символики. И непонятно стало, за что сидел. А теперь вот, оказывается, опять запретили.

Сидит орел - атрибут власти -  на пицце и никого не смущает.
Меня если только...

Дебютный роман Беньямина Блэка совсем не является таковым для писателя Джона Бэнвилла. Парадокс? Нет. Потому как, как было сказано в предыдущем посте, - то есть одно и то же лицо.

Роман Christine Falls (или в немецкой редакции «Nicht frei von Sünde») достаточно сложно уместить в один жанр.  Криминальная завязка романа - обнаружение патологоанатомом Quirke подмены врачебного заключения о причинах смерти Christine Falls, составленного его сводным братом Malachy. Как обнаруживается, от умершей на самом деле при родах девушки остался ребенок, который исчез. Какие-то силы активно мешают частному расследованию доктора.

Поиск ребенка, нахождение его отца главным героем – вся эта история лежит уже скорее в жанре семейной саги или жанре психологического романа отношений. Конкретная историческая отсылка – действие протекает преимущественно в Дублине, частично в Бостоне 50-х годов с их разными морально-этическими ценностями и в эпоху повсеместного давления католицизма в Ирландии на общественные устои, – позволяет точнее понять мотивы поступков действующих лиц. И как не раз бывало, Джон Бэнвилл не преминул и здесь в заглавии и именах задать зашифрованную загадку.

Ну и конечно, что составляет наибольшее удовольствие от прочтения, - поэтический язык. О нём я писала не раз, поэтому ограничусь лишь одной цитатой: Benjamin Black ist ein Maler von Stimmungsbildern (Бэньямин Блэк - художник картин настроения).

Роман относится к литературе, диктующей свой неторопливый, вдумчивый ритм прочтения, что дает возможность читателю поразмышлять между страницами о мире сегодняшнем, о мире реальном.

Несмотря на всё бесспорные плюсы произведения, отсутствие напряженности в интриге романа, заявленном как krimi, может разочаровать читателя, закономерно ищущего в первую очередь захватывающей детективной истории. Все же Джон Бэнвилл – не Агата Кристи. Но такую задачу автор, думается, себе и не ставил.

И все же моя оценка:

Немецкие читатели, судя по рейтингам, оказались более благосклонны в оценках:

81%:                                    

и

5 из 6:                         

Несколько лет назад прочитала я первый роман Санаева «Похороните меня за плинтусом», о котором я знала ещё раньше, практически сразу после его опубликования. Узнав, что он автобиографический, читать я его принципиально не хотела. Мне не хотелось разрушать устоявшийся в сознании образ людей, известных и, можно сказать, любимых мною с детства актёров. Мне не хотелось заглянуть за кулисы сцены...

Смех, слёзы, боль и грусть, пронзительные уколы узнавания и терзающее душу сострадание – вот только несколько чувств и состояний, переживаемых за время чтения этого небольшого по объему романа. История семьи, семей, история детства... история эпохи...

Как удалось довольно молодому человеку создать такой глубокий роман? Этот вопрос достаточно долго занимал меня после прочтения.

Прошло несколько лет, и вот случайно встретился мне «Нулевой километр», по которому уже даже и фильм снят, но я его не смотрела.
Нулевой километр - это начало всех дорог.

Он есть в каждом городе, но самый легендарный, как известно, находится в Москве.
Добравшись до него, каждый получит шанс воплотить свои мечты. Друзья-провинциалы приезжают покорять столицу. У каждого своя мечта, свой путь. Но реальность, с которой молодым людям придется столкнуться в незнакомом городе, совсем не соответствует их радужным ожиданиям. Большой город любит игру по-крупному и быстрые решения. Предать и простить предательство, стать невольным убийцей и спастись от верной смерти, добиться главного в жизни шанса, и принести этот шанс в жертву любви - вот ставки, по которым придется играть героям.

Автор запросто (живо и динамично) создает нерадостную, но, к сожалению, правдивую картину современной Москвы, её нынешних взаимоотношений. Ничего, кроме боли потери, она вызвать не может, поскольку справедливая оценочность автором происходящего неизменно присутствует в развитии сплетающих сюжет мотивов.

Поколение 80-х, «связанных одной целью, скованных одной цепью» с группой крови на рукаве умерло. Вместо них, которые провозглашали, что

«И есть чем платить, но я не хочу

Победы любой ценой.

Я никому не хочу ставить ногу на грудь»

пришло поколение нулевых, для которых главным жизненным принципом стала фраза:
«Когда бабло появляется, группа крови меняется».

Это приговор. Те, кто не может этот принцип сделать своим, либо вынужден инсценировать свою смерть, либо просто покинуть этот дешёвый праздник жизни, сознательно сметя себя с её рулетки.

Чтобы сохранить себя.

Автора, судя по встречаемым рецензиям, порой упрекали в посредственности и  незатейливости  сюжетных ходов (его самого кто-то назвал даже "ленивым ремесленником"), при этом суждение высказывалось на основании просмотра фильма, а не по прочтению книги. Что не  верно. По прочтению книги подумалось иное.
Автор - великолепный наблюдатель, способный достоверно и с сохранением мельчайших деталей переложить увиденное на язык букв. И в данном случае задать вопрос: ну что, не нравится картинка героев нашего времени?

“На зеркало неча пенять, коли рожа крива”.
Или  дословными словами автора: "На Москву надвигался циклон"...

Надысь занесло меня в фантастику. Вернее, как пишут на заборе в «Альдебаране», в психологическую фантастику. Одна моя прекрасная приятельница порекомендовала роман Дяченких (так их, как оказывается, и называют). Я немного помялась, всё ж «не моё», но нашла превосходный компромисс – аудиокнигу. Занимаешься домашними делами, а дяди и тёти тебе с выражением читают (кстати, в данном случае и очень хорошо читают, надо отдать должное). Надоело – на паузу нажал. Удобно.

Ну вот и начала я слушать этих Дяченких, время от время всё же от любопытства посещая всякие странички, пытаясь выяснить, а что ж всё же такого примечательного в этих, как оказалось, достаточно известных авторах, о которых в Интернете почти 90% отзывов лестные: «это самая лучшая книга, которую я прочла», «наконец вновь припал к чистому источнику». Хотя есть и такие: «Штампованная психологически-философская фантастика для восьмиклассников».

Соглашусь, на первых страницах произведения меня порадовал язык (да и на последних не разочаровал). Легкий слог, уместные метафоры, неизбитые выражения и легко выстраиваемые зримые образы. Где-то на пятой - шестой главе  постепенно начало зарождаться недоумение, что да, идея понятна, мораль ясна, а дальше–то что? Какая-то пробуксовка... Где развитие сюжета? И почему так много буковок на единицу смысла (пусть даже и оригинально преподанного), укладывающегося в хороший рассказ страниц так на пятьдесят (ну хорошо, на сто, учитывая удачные сцены, как, например, историю взаимоотношений  Анжелы и художника), а никак не в четыре раза больше?

( и те же буковки далее )

Кто устал от Джона Бэнвилла, тот может начать читать серию детективов, написанную Беньямином Блэком. Так, верно, рассуждал Джон Бэнвилл, когда придумывал себе псевдоним, под которым он пишет krimi fiction. А может и не так, то неизвестно и не суть важно. В любом случае прочитанный роман «Серебряный лебедь» (The Silver Swan), думается, должен понравиться тем, кто хочет прочитать детективную историю в рамках современного психологического романа, необремененного излишней проблематикой, да попутно получить удовольствие от чтения произведения, написанного точным и образным литературным языком.

Дублин, 50-е годы. На берегу моря найдена утопленница. Ей оказывается хозяйка косметического салона «Серебряный лебедь», молодая красавица Deirdre. Всё вроде бы указывает на то, что это лишь самоубийство или несчастный случай. Однако у патолога Quirke есть основания в этом засомневаться, и поэтому он решает разобраться, что же произошло на самом деле.

Как и положено жанру психологического детектива, а именно так я бы охарактеризовала жанр романа, мотив смерти – сугубо личный. Для того чтобы найти его и совершается исследование психологии душ всех знакомых с погибшей. Повествование об окружении Deirdre через экскурсы в прошлое, переплетаемые с настоящими событиями расследования и составляют историю романа.

Дочки – матери. Два самых  близких человека, но порой такие  разные. Память ребенка удерживает в себе  каждую мелочь,  чтобы потом, будучи взрослым, оценить  себя самого, свою жизнь в детстве заново. Чтобы понять: кем был  и кем будет для тебя этот человек, вмещавший в себя когда-то весь мир. О фильме  «Осенняя соната» написано много, что и понятно. Фильм отличает  абсолютная выписанность образов, удивительная четкость и ясность сюжетных линий,  почти не оставляющие, правда, места для интерпретаций. Да и И.Бергман в «Картинах» весьма однозначно пишет об отношениях трех людей: «... персонажи следуют собственной логике. Раньше я пытался их обуздать и наставить, но с годами поумнел и научился разрешать им вести себя, как им захочется. Это привело к тому, что ненависть сцементировалась: дочь не может простить мать. Мать не может простить дочь. Прощение — в руках больной девочки».   Любовь-ненависть-сострадание свились в один клубок противоречивых чувств. На их фоне уходит на задний план  мотив, о котором как-то мало было упомянуто в прочитанных мною рецензиях.  Это название фильма и значение сцены игры на фортепиано прелюдии Шопена сначала в исполнении дочери, а затем выборочно матери. Сначала о названии. На вершине своего развития (рубеж 18 × 19 вв.) план составной (циклической) классической сонаты включал три, иногда четыре части. Первой частью является прелюдия; ее и играет Ева, ее и критикует в основном Шарлотта. Как и три части, три составляющие одной семьи: Шарлотта-Ева-Елена. В Интернете мне удалось найти следующий отрывок:

«Пианистка, Kabi Larete, была женой Бергмана (задолго до "Осенней сонаты") и в "Laterna Magica" Бергман  написал, что за годы жизни с ней приобрел немалые познания в области музыки. Вот фрагмент описания урока учительницы Kabi, Андреа Корелли:
...Идем дальше, здесь намек на то, что настигнет нас через двад­цать девять тактов, это почти незаметно, но важно. У Бетхове­на не существует проходных моментов, он говорит трогатель­но, возмущенно, печально, весело, с болью, но никогда не бормочет, не бормочи, ни в коем случае не опускайся до средне­го уровня! Ты должна знать, чего хочешь, даже если ты не пра­ва. Смысл и взаимосвязь, понятно? Но это не значит, что нуж­но все акцентировать, акцент и значение — две разные вещи. Теперь идем дальше, потерпи, тренируйся в терпении, когда хочется все бросить, подключи особую батарею, она удвоит твои усилия. В искусстве нет ничего хуже больной совести». Это описание, особенно последняя фраза, мне показалась важной, способной, несмотря на свою безотносительность, послужить отгадкой к психологии матери, которая, несмотря на все ее мелочное себялюбие - целеустремленный творец. Этот отрывок перекликается и со словами Шарлотты в  сценарии Бергмана:

«Шопен не сентиментален, Ева. Он человек сильных чувств, но он не сентиментальный. Чувство и чувствительность – разные вещи, между ними целая пропасть. В прелюдии, которую ты играла, говорится о скрытой боли, а не о прекраснодушных мечтаниях. Исполнитель должен быть спокоен, ясен, даже суров. Страсть его лихорадочна, но выражение ее мужественно, сдержанно. Послушай первые такты! (Играет.) Тебе больно, но ты не показываешь этого. Потом короткое облегчение. Оно мимолетно, боль возвращается, та же боль – не сильнее и не слабее. И ты полностью владеешь собой – все время. Шопен был гордым, саркастичным, горячим, ранимым, неистовым и очень мужественным. Он не похож на сентиментальную старушонку. Эту Вторую прелюдию нужно играть почти грубо. Она не должна нам льстить. Она звучит как бы неправильно – трудно, выстраданно и победно».  
Шарлотта уезжает, ей вдогонку Ева пишет письмо с просьбой о прощении. Дочь выросла. Пришло время для  других отношений, для новых ролей... и следующей  композиции сонаты.

Моё знакомство с романом  Иэна Макьюэна произошло так: сначала я услышала о переводчике, которому дали российского Малого Букера, что, понятно, уже есть исключение, а потом узнала и имя писателя, роман которого тот букероносец переводил, ну и, понятно, название романа. То был роман «Амстердам» (Amsterdam, 1998) в  переводе Виктора Голышева. Макьюэну, надо сказать, тоже Букера дали, еще двумя годами раньше.   В общем, премиальным оказался роман, прочтя который несколько лет назад я могу только вспомнить, что меня тогда заинтересовала интрига романа, сразу запомнилось  имя писателя и еще тогда я решила, что читать его буду и дальше.

Через пару лет после того мне попался роман «Невинный, или Особые отношения» (The Innocent, 1990).  Помню как вчера: ночь, а я в постели со светящимся мертвенным светом наладонником. Кто помнит сюжет романа, его заключительную часть, тот поймет моё состояние... Оторваться невозможно, а читать дальше жутко. Выключишь наладонник, решив, что на сегодня хватит этого всего, полежишь пять минут, и дальше читать. Дочитала роман – а теперь уж и сна нет совсем... Кстати, тут напала на рецензию Лёвы Данилкина, с которой, насколько  я помню роман, согласна. Почитайте:

 http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2000/08/10/19713

Потом были начатые и так и не законченные «Дитя во времени» (The Child in Time, 1987) и «Стоп-кадр», известный как  «Утешение странников» и как «Приют для чужестранцев» (The Comfort of Strangers, 1981). Не знаю, может когда-нибудь и  вернусь к этим романам, но вряд ли...

И вот теперь роман «На берегу» (On Chesil Beach, 2007), который я выбрала уже, в отличие от всех предыдущих, не полагаясь на  случай. И не была разочарована.

Англия, 62 год. В отеле не берегу моря  молодая пара должна провести свою первую брачную ночь.  Роман состоит из пяти частей: тягучий ужин в гостиной, неудачная попытка соития, окончившаяся конфузом, рассказы о семьях обоих новобрачных, их учебе, сцена выяснения отношения, разрыв, экскурс по будущей жизни героев. Действие романа внешне, казалось бы, замкнуто на одном эпизоде, навсегда определившем судьбу двух герое, так и не ставших мужем и женой.

Роман о «непоправимом конфузе», как написал  один из рецензентов, или как сказал другой  -  о «коммуникативной неудаче». Но это был бы не Иэн Макьюэн, если за внешним сюжетом не скрывались бы авторские размышления о природе человека вообще и о страстях, им владеющих.  Любовь и милосердие, страх и ярость,  подчинение  и свобода, воспитание и происхождение, нравы и устои... Макьюэну удалось в небольшом романе нарисовать массу  ярких и характерных сцен, заставляющих читателя решить для себя, как он сам бы поступил в той или иной ситуации, а затем заново переосмыслить значение известных, казалось бы, понятий и природу чувств, испытываемых героями. И задаться вопросом: а так ли уж случаен оказался этот разрыв двух молодых, любящих вроде бы друг друга людей...

Пару дней как-то подсознательно я размышляла над этим вопросом, пока неожиданно не вспомнилась одна известная цитата, послужившая для меня ответом:
"В одну телегу впрячь неможно
Коня и трепетную лань.

Теперь плачу безумства дань...".