"Неотменимая модальность зримого. Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей... "

                                                                                                              Из непереведённого
Бывает так: прочитаешь последнюю страничку какого-нибудь романа, а то, еще паче, и детектива, закроешь книгу ну и начнешь тут же искать следующий роман. Подобное я ожидала на протяжении чтения романа  Пера Петтерсона «В кильватере». А вот прочла последнюю сцену и... стоп! Уже на протяжении нескольких дней память то и дело возвращается к прочтенным страницам,  заставляя сознание вновь и вновь перемалывать  сюжет.

Писатель среднего возраста вспоминает о детстве, о погибшем шесть лет назад  при кораблекрушении  отце, образ которого, по мере узнавания неизвестных ранее деталей его личной жизни, со временем радикально изменился. У главного героя остался старший брат, переживающий развод, которого не удалось миновать и герою. Да и всё, вроде бы. А, нет! Еще есть у этого героя сосед-иранец, знающий пару слов по-английски и заходящий в гости, и соседка, с которой намечаются какие-то отношения. Теперь уж точно всё. Можно показаться странным, что над столь, вроде бы,  простом сюжете, достойном , казалось бы, рассказа,  можно уже несколько дней размышлять. Но палитру  этого романа, сложно передаваемую так же просто, как сюжет, составляют  категории, волнующие каждого: любовь и ее утрата, страсть и ответственность, страх одиночества и его преодоление,  родственные связи и их потеря.

Лучшие образцы скандинавской литературы, на мой взгляд, отличают  сюжетный минимализм, ясность, простота  языка, не лишенного образности,   и глубокий  психологизм.  К таковой, несомненно, принадлежит и  этот текст.

Автору, несомненно, удалось пройти по читательской памяти в кильватере...

Юбилей Антоши Чехонте побудил многих или, вернее сказать, стал отличным поводом для многих напомнить о себе. Потому как в ряде случаев иначе это и назвать трудно.

Не прошел мимо этого события, конечно, и Дмитрий Быков. Хотя его статью в «Дружбе народов» я прочитала с интересом из-за возможности еще раз вспомнить любимые  рассказы и их героев.

Из всей статьи запомнилась, показавшись наиболее свежей, реплика: «Так в приморском городу за домами чувствуется море – и всё поверяет своим величием. Пространство — вообще ключевая чеховская тема, и если есть термин “агорафилия” — любовь к открытому пространству, к большому, разомкнутому миру, — то ему это свойство присуще в высочайшей степени, как никому другому».

И вот ведь как верно подмечено. Хотя в части «как никому другому» – это он наверняка переборщил. Как-то сложилось, что именно за последний год произведений писателей, так или иначе задействующих тему пространства через тему моря,  довелось прочитать достаточно. 

Вспомнился норвежский писатель Пер Петтерсон, роман  которого  «В кильватере» я как раз дочитываю. Как полотна Айвазовского – мощно, устрашающе и  глубоко. История изломов судеб, написанная на фоне суровой природы Северного моря.  Море – источник непоправимой катастрофы, море – источник успокоения.

Или Джон Бэнвилл. Какое море в его одноименном романе?  Хранитель прошлого, незаметный участник и наблюдатель? А у Иэна Макьюэна в  романе «На берегу»? Безмолвный очевидец страстей, ставших стихией?

Вечным жителем Земли  предстает море в романе «Золотоискатель» Жан-Мари Гюстава Леклезио. Проходят столетия, а морской мудрец, переживший не одно поколений человеческих страстей, всё так же  безмолвно хранит их тайны.        

Можно ли назвать  тему  моря с его необъятностью пространств художественным приемом?

“Образ моря прочно вошел в русскую классическую поэзию как символ свободной, непримиримой стихии, борьбы и свободы”, - писал Всеволод Вильчинский.

Думается, всё же, что особое ощущение пространства есть скорее имманентное состояние души писателя, часть его жизни, его сознания, его картины мира, выражающиеся в создании вот таких, лишенных тесных границ надуманности,  произведений.

Не инструментарий, а атрибут, не символ, а суть...

 

На вопрос, как стать интеллигентом, Петр Капица ответил:

- Во-первых, нужно иметь три высших образования.

- Три, почему три? Кому это нужно?

- Одно высшее должны иметь вы. Второе высшее образование должен иметь ваш отец. А третье – ваш дед.

По случаю обновленного дизайна журнала всем на обозрение - новая орхидея!






отдельное спасибо sunrisewind

grandtewton в своем блоге задался вопросом об орфоэпии ну придет такое в голову  человеку;) сериала «Школа». Ну и решила я посмотреть серию, чтобы и впечатление составить, да и узнать, каким таким необычным диалектом говорят в фильме. "Любопытство - это не порок, а такое хобби". Так незамысловато занесло меня в отечественный сериал мыло.  Да и посмотрела все пять серий, доступных в Интернете. А потом и фильм «Все умрут, а я останусь» (режиссер тоже  Валерия Гай Германика ну и имечко), о которой еще дня два назад  я вообще ничего не знала и жила себе припеваючи.

Ну а уж потом до кучи и «Закрытый показ» Гордона  – куда ж без него, если что  касается скандальности.

Впечатлений набралось прилично, но, прорвавшись сквозь обуревавшие эмоции (на то они и били), мне как-то удалось мысленно  выкопать вычленить свое отношение к вызывающему столь противоречивые мнения фильму (кстати, неоднократно отмеченного премиями на европейских фестивалях, включая Каннский). Но поскольку в том же Интернете о фильме много чего плохого написано, причем зачастую весьма интересно и познавательно (например, tania-al.livejournal),  то я, как то уже практиковалось чего мусолить одно и то же, просто стыбзю приведу цитаты (в сокращении), с  которыми согласна,  оставляя за рамками поста пересказ сюжета да он и не важен. А по итогу просмотра пяти серий  "Школы" могу сказать, что пока это мнение в известных степенях, применяемых с поправкой на многомыльностьсерийность, может быть отнесено и к сериалу.

 ЮРИЙ КЛАВДИЕВ, автор сценария фильма "Все умрут, а я останусь": Мы встретились с Лерой(Гай Германика) , и она меня сразила наповал первым же заявлением. Она сказала: "Юра, давай сделаем нормальное, честное кино о том, как все происходит. Не кино какого-то там 40- или 50-летнего дяденьки, который давным-давно забыл о том, как все происходит... ". ...мы делали кино о том, через что нам, действительно, пришлось всем пройти, на самом деле. Никакие родители ничего с этим не сделают, какими бы они ни были прекрасными. Потому что власть родителей заканчивается на пороге дома твоего. А когда ты выходишь на улицу, ты оказываешься именно в том мире, о котором родитель не имеет ни малейшего понятия. И ничего они там сделать не могут – ни родители, ни милиция, ни Бог вообще абсолютно. Ты один здесь – вот мы о чем делали фильм.

ИГОРЬ ТОЛСТУНОВ, продюсер фильма: ... бывает разное кино. Меня, например, поражают такие вещи как желание увидеть в кино обязательно некую такую твердую дидактическую линию: "Кино должно учить чему-нибудь". Не факт. Если оно, мне кажется, вызывает эмоцию как любое произведение искусства, если таковым является, то эта эмоция уже начинает движение. Оно может и до головы дойти, может, и не дойдет. Но дидактика... Ну, дидактика – пожалуйста, школьные пособия.

ЛЕНА ФАНАЙЛОВА, критик, поэт: ... Клавдиев и Родионов, заслуга которых в создании драматургии этого фильма кажется мне несомненной, равно как и те манипуляции, которым меня как зрителя подвергают 2 этих чрезвычайно талантливых, я бы даже сказала ловких автора. Оба они – лидеры новой драмы, а это драматургия, которая занимается такого рода проблематикой, то есть предъявляет новую документальность в очень близком приближении. И та операторская работа, которую, безусловно, блистательно демонстрирует Алишер, она является имитацией того, как это принято в фестивальном движении, это первое. Это документальная часть. И это почти такая антропологическая вещь. И это очень модная вещь. И это делает эту работу абсолютно коммерческой, фестивальной. Но у меня есть 2 претензии драматургического порядка<...>: я чувствую, как мной манипулируют. Как раз те чудесные сцены, о которых с таким увлечением говорили защитники, а именно смерть кота или кошечки и избиение девочки, главной героини родителями – вот, они, безусловно, заставляют ей сочувствовать. Мне как зрителю просто не оставляется выбора. И мне кажется, в этом состоит обман этого фильма. ...Я не считаю, что манипуляция в искусстве – это дурно. Но я бы хотела обратить на это ваше внимание. Потому что для меня вопрос в соотношении реального и нереального, правдивого и неправдивого – он где-то в этой зоне заложен. И если говорить о достоинствах драматургии, то там, безусловно, блистательная сцена предательства...Вот это представление подростковой психологии, когда люди еще не умеют делать моральный выбор, и неизвестно, научатся ли они его делать. И вот эта определенная катастрофа, которая там заключена, вот это, мне кажется, сделано довольно тонко. Но то, что этот фильм, безусловно, для меня, извините, имеет коммерческий потенциал, коммерческий смысл и, мне кажется, что он и сделан по этой рецептуре. Это рецептура скандала, это предъявление самых низменных человеческих инстинктов. И понятно, почему люди культуры, сидящие от меня слева, почему они так легко на это покупаются. ... Но я считаю, что это довольно жестокая и не всегда возможная в искусстве вещь. Я просто ставлю знаки вопроса здесь.

 

 

Два процента людей  думает,
три процента -  думает, что они думают,
а 95 процентов людей лучше умрут, чем будут думать.
                                                                 Бернард Шоу

Завершающий искусствоведческий триптих роман «Афина» сложен не из-за отсутствия сюжета, как посетовал один книжный обозреватель. Как раз в «Афинах», в отличие от тех же «Призраков», он есть. Сложность заключается, скорее, в многоуровневости структуры романа, в его имманентной мифологичности, и потому - в размытии смыслов о реально происходящем и описываемом. 

Первый уровень, или тематическое полотно, составляет история о главном герое,  эксперте-искусствоведе  Морроу (он же Фредди Монтгомери из «Улик» и «Призраков»),  которого некие люди пригласили определить подлинность украденных ранее (как правильно полагает герой) восьми полотен кисти фламандского художника XVII века Жана Воблена. Сначала они все объявляются подделкой, но потом оказывается, что подлинным из предъявленных оказывается лишь полотно  «Рождение Афины». Афины, рожденной, как известно, из головы Зевса. Постмодерна, рожденного из мифа. 

Отдельный пласт составляет история  любовной связи Морроу и некой А. «Я буду звать ее просто А. Каждый раз, когда я называю ее имя, оно звучит для меня по-новому. Моя Альфа и моя Омега». А. можно принять за иллюзию, фантом, потому как появляется она в доме Моргана лишь когда дом пуст. Она появляется как бы  внезапно и более чем внезапно исчезает. Прямые и непрямые отсылки к набоковской Лолите сопровождают эту линию повествования. Не стала ли Лолита тем же мифом сегодня, который нуждается в пересмотре? 

Еще одной темой является отношения Морроу и некой тети Корки, которая на самом деле и теткой-то ему не является, а весь ее рассказ о прошлой жизни  - сплошной вымысел. Реалиями оказались лишь ее смерть и оставленное Морроу состояние.  

Все эти истории-картины распадаются из-за своей недостоверности, оставляя в памяти читателя лишь некие деконструкты  – метафоры-зарисовки в калейдоскопе стилей:  барокко, ирландский фольклор, германский романтизм... Главное - не о том, а как, не сюжет, а стиль, не миф как история, а его восприятие.  

Но всё это даже не суть важно, потому как о главном еще и не сказано.

Повествование романа разбивается семью вставными главами, представляющими собой описания полотен неких фламандских художников XVI-XVII вв. Названия полотен - "Преследование Дафны", «Похищение Прозерпины», «Пигмалион и Галатея», «Спасенная Сиринкс», "Похищение Ганимеда", "Месть Дианы",   «Акис и Галатея» - есть отсылки к мифам.  Под такими же названиями существуют и полотна реальных живописцев. Так, например, известны полотна  «Похищение Ганимеда» Леохара, Корреджо, Рембрандта, Торвальдсена, но кто знает кисть некоего L.E. Ohlbijn’a или Jan Vibell’a? Каким они увидели этот миф и какова была их манера  письма? Это можно только предполагать, полагаясь на точность автора романа в описании картин. Но на него надежды мало, поскольку имена художников есть анаграммы его же имени. Из-за кулис выглядывает творец Джон Бэнвилл, создавший всего лишь картины в жанре травести – пародию на источники и реалии.

Что есть подлинное, что фальшивое? Рассказчику веры нет. Читателю остается самому из восприятия  создать картину. Родить искусство из мифа...

 

Если спросить, с какого  романа я бы посоветовала начать знакомство с Джоном Бэнвиллом, то я бы уж точно не назвала роман «Афина», что, впрочем, не отменяет его неоспоримых  стилистических достоинств и художественной ценности.
Роман «Улисс» Джеймса Джойса тоже ведь немногие читали...

 

Ну не ставьте, пожалуйста, точку в заголовке! Сил нет такое уже читать...

Кто с чем, а я всё с Бэнвиллом. Сегодня с его «Уликами».

Роман относится к ранним работам. Написан он двадцать лет назад, в 1989 г. Оригинальное название - The Book of Evidence. Книга улик, доказательств, свидетельств.

Это единственное произведение на русском языке, доступное в Интернете. Кстати, очень приличный перевод А. Ливерганта.

Что составляет прелесть чтения романов одного автора от поздних к ранним – это то, что поздние произведения, как правило, сильнее ранних. Хотя случается и обратное: выдохся, скатился в конъюнктуру, во вторичность. Но это не о романах Джона Бэнвилла.

Исповедальный роман "Улики", главным героем которого является ученый и убийца Фредди Монтгомери, – есть, на мой взгляд, подлинное свидетельство зарождающегося таланта автора, отточившего с годами свое мастерство до уровня непревзойденного стилиста среди современников. Можно рассматривать этот роман как задел, план для будущих ярких произведений. Сценические зарисовки в «романе свидетельств» получили свои реализации и в романе «Море» в теме раздвоения субъекта действия и описания, в романах «Призраки» и «Афина» - с их живописанием художественных полотен и мерцающих образов, в романе «Пелена» - в коллизии межличностных отношений. Получила свою реализацию и детективная составляющая – в серии крими, выпускаемых под псевдонимом Беньямина Блэка.

Автор верен себе на протяжении всех романов, играя смыслами и реалиями. И за это, пожалуй, редкое качество текстоплетения я больше всего и люблю их читать.

«Сколько тут правды?" - он первый раз назвал меня по имени.

"Сколько тут правды, инспектор? - переспросил я. - Тут всё правда. И всё неправда».

Если за три дня три незнакомых друг с другом человека говорят мне об одном и том же произведении – это значит, что вышел новый роман Пелевина. Пора читать, подумала я, отложив, впрочем, с некоторым облегчением девятисотстраничный роман Дорис Лессинг. Роман «Т» Виктора Пелевина поступил в продажу менее месяца назад, но уже страницы Интернета пестрят многочисленными рецензиями всех значимых и мало-мальских значимых критиков. Поэтому нисколь не претендуя на оригинальность, а просто действуя, находясь под впечатлением от прочтения пелевинского текста, позволю и себе компиляцию из голосов и мнений, с которыми, впрочем, в приведенных частях полностью солидаризуюсь.

«t» - роман о том, чем пахнет новая эпоха(M. Бутарагин).
Его (Пелевина) Россия, слепленная из фрагментов Толстого и Достоевского, из братковского жаргона и пиаровской терминологии, из перестрелок, телег, супербомб «Безропотная» и «Безответная», из христианских, буддистских и каббалистических символов, едва ли не убедительнее той, которую все мы видим ежедневно, потому что в ней живем. По «Т» Россию нулевых можно будет представить себе так же ясно и полно, как СССР семидесятых по «Дню бульдозериста» и «Омону Ра» (Д.Быков).

Базовая метафора романа — мир есть роман, пишущаяся книга; соответственно, создание и функцио­нирование мира есть написание и чтение книги, в котором в разной степени задействованы Автор, Читатель и — третий, мистический член пелевинской tроицы — «Ты», дух/душа. ­Одновременно роман «Т» есть сатирическая карикатура на литературу во всех аспектах, от книгоиздательской кухни до метафизики творчества. По существу, это сплошной центон, тотальная пародия на доминирующие сегодня типы литературного дискурса: ретродетективы о «русском викторианстве», православные боевики, зомби-мэш-апы, альтернативные истории, «офисные философские бестселлеры» и проч. (Л.Данилкин).

Кто кого пишет; кто есть автор, а кто перо; кто сосуд, а кто люйдунбиневский чайник – здесь не разобраться и с ведром кокаина (В.Нестеров). Похоже, «Т» — роман о романе — самая выморочная вещь Пелевина (Л. Данилкин). Можно, конечно, клеймить Пелевина, дописавшегося до мышей, можно гневно тыкать перстом в издательство «Эксмо», своим принципом «новая книга каждую осень» загнавшая перекупленного у «Вагриуса» автора до чукотско-акынской технологии «пишу о том, как пишу»… Можно - но, ей-богу, ни к чему. Во-первых, роман вовсе не позорный. Даже на подобном мелкотемье Пелевин остался Пелевиным. В романе хватает и фирменных пелевинских каламбуров, и едких афоризмов, и метких характеристик сегодняшней российской действительности (В.Несторов).

На вопрос же о том, хорош или плох новый роман Пелевина, отвечать вообще бессмысленно. Он безусловно плох как роман; он так же плох как штурвал, микроскоп или лапти, потому что ни штурвалом, ни микроскопом, ни лаптями, ни романом не является. Он является пелевинским способом фиксировать время и вызывать в читателе те чувства, которые Пелевин справедливо считает благотворными (Д.Быков).

....
Пелевин создал эклектичный образчик метатекста, запечатлевшего противоречие настоящего в отсутствии устоев и мутацию идей в отсутствии их реальных носителей.

«Бог умер. Ницше. Ницше умер. Бог. Оба вы педарасы. Vassya Pupkin.
Надпись про Бога была белой, про Ницше — синей, а сентенция Васи Пупкина — красной» (В.Пелевин).

"Вы герой повествования, граф", - говорит главный креатор Ариэль. - "Можно было бы назвать вас литературным героем, но есть серьезные сомнения, что текст, благодаря которому вы возникаете, имеет право называться литературой".

...

Ну вот, а теперь можно с облегчением взяться опять за Дорис Лессинг...

Посмотрела сериал «Исаев». Комментариев, отзывов и рецензий в Интернете более чем достаточно, поэтому позволю себе сказать о том, о чем никто, кажется, еще не писал. Об интертекстуальности, которую, на мой взгляд, Урсуляк неоднократно создавал в фильме. Оставляя за рамками разбора малосущественные моменты - словечки, выражения, а то и атрибуты, - остановлюсь на одной сцене: беседе Никандрова с Исаевым в тюрьме (8 серия). И хотя роман «Бриллианты для диктатуры пролетариата» я не читала, но, еще только услышав слова Никандрова об Антарктиде и пингвине, тут же поняла, что это абсолютно не семеновский текст. Как, впрочем, и предыдущая реплика показалась мне странной. Ибо если кто читал Андрея Куркова «Пикник на льду» тот сразу поймет, о чем речь. Привожу текст оригинала и текст из фильма. Первый абзац совпадает:

Никандров: Как только я попытаюсь помочь этим против тех или тем против этих, я из писателя превращусь в бессильного, ввязанного в поток человека, который теряет ощущение реального ориентира. Во всяком обществе должны быть недвижные точки среди хаоса. Время от времени люди, которые кружатся в хороводах, должны на чем-то останавливать глаз и вспоминать, кто они такие.

Следующий далее диалог в фильме не соответствует диалогу романа. Сначала оригинал:

– Ну, дальше…

– В Европе всегда церковь и литература существовали отдельно и выполняли каждая свою задачу. Отсюда бездуховность европейской литературы, ее деловитость, отсюда – искусство для искусства, эстетизм, авангардизм… В России же церковь была всегда бессильна перед властью. Духовная литература в лице Достоевского, Толстого, Гоголя была единственной сферой, где константы духа и морали могли сохраняться. Естественно, потерять это очень просто. Но это можно потерять лишь однажды. Тем российская литература отличается от европейской, что она хранит мораль духа. Она есть хранитель вечных ценностей… А вы хотите ее втянуть в драку. Разумеется, вас можно понять: вам нужно выполнить чудовищно трудную задачу, вы ищете помощь где угодно, вы готовы даже от литературы требовать чисто агитационной работы.

В дверь забарабанили:

– Никандров, на прогулку!

А вот каков разговор в фильме:

- Так будьте таким человеком, но в России.

-Бросьте! Не нужен я вам! И литература вам не нужна. Вам нужна агитация, а не литература... Я вам больше скажу, Максим Максимович: и вам не надо возвращаться в Москву. Там ведь почти не осталось человеческих лиц. Какие-то свиные рыла. Неужели вы не видите?

-Знаете, Леонид Иванович, я был и в Берлине, и в Париже, и в Берне. И приличных лиц там ничуть не больше. С этим вообще в мире проблема.

-Да! В мире рыл больше, чем лиц. А знаете, в чем разница?

-?

- Но там рыла... счастливые... В Антарктиду, что ли, податься? Встретил как-то в зоопарке пингвина. Вполне смышленные глаза...

Дверь открылась и вошел надзиратель.

Так о чем хотел сказать Урсуляк? И зачем ему здесь пингвин? Маленький экскурс в роман.

«Пикник на льду» — история про киевского писателя-неудачника Виктора. Современный Обломов, зарабатывающий на жизнь написанием некрологов впрок. Дома у него живет королевский пингвин Миша. Потом выявляется, что за некрологи ему платила мафия, убирающая конкурентов и врагов. Пингвин – метафора – это как гоголевский «нос» майора Ковалева или андерсоновская «тень» ученого, как крюсовский «проданный смех» Тима Тайлера. Две ипостаси одной личности. В конце романа герой покидает родину, улетев... в Антарктиду. Выдав себя за пингвина. Роман широко известен на Западе, а сам автор гордо именует себя «современным русскоязычным писателем № 1 в Европе».

И вот эту метафору Урсуляк вставляет в контекст Штирлица. Смело, ничего не скажешь. К тому добавлен негатив образа Москвы как символа страны, исчезли отсылки к Достоевскому, Толстому и Гоголю. Но главное – убрана мысль о том, что «константы духа и морали ... можно потерять лишь однажды». И правда, к чему рассуждать о них, если даже «этот Никандров из фильма» завидует пингвину. Не он ли тот, кто потерял ощущение реального ориентира?

И так ли уж это картина исключительно прошлого России?

В чём неоспоримая прелесть аудиокниг -  это в том, что, слушая их, можно делать массу необходимых вещей: готовить еду  или гладить белье или там - актуально- гулять с собакой  или постригать кусты. Только вот слушать и пылесосить неудобно. Потому как приходится делать звук громче, чем хотелось бы, а этого я не люблю.
Подбор книг для такого "прочтения" осуществляется по принципу: незанудно, событийно и  динамично. Вот Сидни Шелдон, например, для этого дела идеально подходит. Или Джон Гришэм - тоже хорошо.
Попытка прочтения нашумевшего в свое время романа "99 франков" Фредерика Бегбедера в моем случае  несколькими годами ранее не увенчалась успехом. А вот фильм по телику посмотрела. Один раз можно, почему бы и нет?  Поэтому и найденная случайно  его вещица  под названием "Любовь живет три года" , да еще в исполнении - нет, не Минаева, если кто знает, о чём я -  Ускова   (что в принципе одно и то же с данном случае - разве нет?)  меня заинтересовала. Как раз настала пора гладить...

Но на десятой главе сломалась и выключила вот это всё говорилово. Не, такое даже под глажку и уборку не идет... 
И уж потом  прочитала выдержку из одной рецензии: "романчик подойдет для тех, кто не способен на прочтение литературы, а развлечься все же хочется". 
Идеальный приговор, не правда ли?:) 

Роман «Бесчестье» Джона Максвела Кутзее читали, думается, многие. Или уж, как минимум, о нем слышали, тем более что по роману в свое время  и фильм был снят, и автор произведения был удостоен Букеровской премии.

Но речь здесь  – о книжных обложках. И о толкованиях названия - в оригинале -  disgrace.

Первые обложки я увидела в Интернете на русском языке:

 О чем роман? Согласно обложкам, да и аннотации получается чуть ли не крими  с элементами скандальной патологии  или эротики:
Сюжет книги, как всегда у Кутзее, закручен и головокружителен. 52-летний профессор Кейптаунского университета, обвиняемый в домогательстве к студентке, его дочь, подвергающаяся насилию со стороны негров-аборигенов, и сочиняемая профессором опера о Байроне и итальянской возлюбленной великого поэта, с которой главный герой отождествляет себя…
Жизнь сумбурна и ужасна, и только искусство способно разрешить любые конфликты и проблемы.

Вот уж что "закручено" - так это аннотация...
В этом толковании сюжета слово  disgrace понимается, скорее всего, во втором  своем значении  -
2) низкое, постыдное действие; постыдный поступок

На самом деле роман об этом и, в то же время, далеко  не об этом. Это лишь оболочка сюжета. О том, другом, главном, больше говорят другие обложки:

О чем роман?
О том, что жизнь - есть путь в поиске себя, проходит который каждый в одиночестве.  О том, что герой живет в стране черного-белого, стране кардинальных противоречий культур и менталитетов, в стране, где белых ненавидят.  И на то есть причины. Где отец не может защитить свою дочь, а  дочь пытается строить жизнь по законам чуждого отцу мира. О том, что каждый, принимая решение, отвечает за это решение своей жизнью.
 disgrace:
1) позор, бесчестье, унижение

Но совершенно поразительной кажется вначале обложка оригинальной книги:
 

О чем роман?
О том, что главный герой, в прошлом профессор университета, работает в ветеринарной клинике, убирая за животными, а иногда помогая  их усыплять, потому как ни вылечить, ни содержать их не в силах. А потом провожает  их "в последний путь", если так можно назвать эту жалкую процедуру отвоза животных на кремацию. Потому что кто-то же должен это делать...

— И всем им предстоит умереть? — спрашивает он.

— Тем, которые никому не нужны. Мы их усыпляем.

— И занимаетесь этим вы?

— Да.

— Вам не противно?

— Противно. Еще как противно. Но я не хотела бы, чтобы это делал за меня человек, которому не противно.

  disgrace:
3) немилость, отсутствие расположения, доброго отношения, опала.

Что есть честь, воля,  милосердие, добро? И каковы они? 
Кутзее задает линии для размышлений: внешние, скрытые, совсем глубинные.
Найти их и дать ответ на поставленные вопросы каждый должен сам...

Любимая моя Марина Леонтьевна, мой первый преподаватель в универе:)
"Уважающий себя человек таких книжек писать не будет". Ну не прелесть ли? :)
Ко многим современным книгам, кстати, подойдет такое определение...
И главное - вдогонку многочисленным дебатам о якобы реформах русского языка:
"Русский язык не ухудшается и не улучшается. Он существует. Ухудшается, вернее, падает культура тех, кто пользуется русским языком./.../ Плохо с использованием русского языка. А будет еще хуже.Потому что то, что совершает ЕГЭ - это великолепный способ уничтожить остатки культуры в российском обществе".


Марина Леонтьевна Ремнева, доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой русского языка, декан филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; специалист по истории русского языка и по старославянскому языку.

Терпеть не могу пенки на молоке, как и вообще молоко с маслом или медом. Лучше уж болеть, чем такое пить.

И овсяную кашу ненавижу. Она прилипает к стенкам горла и никак не проходит в желудок.

Не люблю, когда утром надо торопиться или когда будят со словами типа Подъем! Ну не в пионерлагере мы ж!

Люблю стоять под душем с закрытыми глазами. И слушать музыку.

Нравится шевелить пальцами ног в тесных  туфлях и ходить на каблуках по квартире.

Обожаю, когда мне радуются собаки. Хоть нарочно из дома уходи, чтобы еще раз порадовались.

К  чему это я всё тут пишу? Просто я посмотрела на днях замечательный фильм «Необыкновенная судьба Амели Пулен». Может кто уже и смотрел ранее, а я вот нет.

Люди нуждаются в сказках, и этот фильм – одна из   них. Ведь в душах иных взрослых прячется  ребенок: фантазер и мечтатель. Сказка о любви, о поиске своего счастья, о Париже, его духе и  о том, что жизнь не такая уж и сложная штука, если правит ею доброта. ««Лучше помогать людям, чем садовым гномам», - говорит Амели, просто делая встречаемых людей немного счастливее. «Строить, а не разрушать — это для меня интересная проблема, - считает режиссер фильма  Жан-Пьер Жене. -  На этом этапе своей жизни и своей карьеры я хотел снять весёлый фильм, фильм, заставляющий людей мечтать, доставляющий им удовольствие…».  

И им это удалось.

Кто-то написал книжку. Или, вернее,  так:   Владислав Сурков-или_не_Сурков-или_все_же_Сурков  под псевдонимом  Натан Дубовицкий написал книжку. Потому как дискуссия по поводу авторства всё еще не утихла.  Назвал он ее романом. Заглавие -  «Околоноля». Да, да,  так вот одним словом. Прямо заглавием заявить об оригинальности, мол, и правила нам не в правила. Заодно и интерес читательский подогреть: а чё это он в одно слово написал, али на то каки причины были?

Ну так и мне, понятно,  интересно стало, о чем же сей светочЪ политтехнологий и современных идеологий (а может и не он) мог написать. Не надеясь найти в Интернете весь текст, я всё же напала на опубликованный в «Русском пионере» кусок текста,  выдранного откуда-то из середины, а может и из конца.  Непонятно, почему, ну да ладно. 

Аннотация к роману встретилась в двух вариантах. Ранее она звучала так:  «Роман представляет безусловную художественную и литературную ценность и многое объясняет в том, почему именно так, а не иначе складывается новейшая история России: временами уклончивая, способная, кажется, в любой момент пойти другим путем, часто мрачноватая и всегда поразительно ироничная». Теперь выглядит так: «Роман "Околоноля", написан, скорее всего, Владиславом Сурковым. В нем упоминается о тотальной коррупции в парламенте, силовых структурах и СМИ. Но не любить власть — все равно что не любить жизнь, уверен автор».

Автор, судя по прочитанному отрывку,  решил, что правила грамматики вообще ни к чему, а потому и редактор с корректором могут отдыхать, наслаждаясь чтением, а не корпя над редактурой и корректурой.  Так, с соблюдением плавил написания  строчных и прописных букв автор решил вообще не заморачиваться. И посему  Ягода у него стал простой ягодой, а Ленинка ленинкой, Гуччи обозван как просто  гуччи (то ли местное название мастерового получилось, типа прядильщика, то ли еще что), ну и так далее.  Но это даже не главное. Поразили воображение такие  выражения,  как «поднося к уцелевшему зрачку пучок кривых и грязных выбитых зубов». Вообще пучок – это что, что имеет какую-то зримую протяженность, волокна там, волосы или ткани, нити. Например, есть пучок морковки или редиски, а вот пучка капусты нет...  Хотя, может,  автор и встречал где-то зубы с висящими длинными волоконцами корней, которые можно связать в пучок – но я нет, увольте.

Или вот это: «..выходили к машинам, на капоте выпивали и закусывали привезёнными с собой водкой, кагором и балыком». Т.е. прямо и закусывали водкой и кагором? Потому как выпивать можно водку, которую закусывают балыком. Ибо управление  требует:  выпивали что? И закусывали чем? А не всё вместе, нет.

Примечательна абстрактная красивость  предложения «Гриф, победоносный гриф неизлечимой болезнью проступал сквозь каждую пору моего тела». Гриф – то птица, а не печать и не рукоятка оружия. И вот я, как ни стараюсь, никак всё же не могу представить, как  этот гриф победоносный  как сущ. конкретное может проступать (!), и даже не сквозь поры вообще, а сквозь каждую пору в отдельности. Ох уж эти мне существительные  pluralia tantum... Автор наверняка болел, когда эту тему в школе проходили. Или вообще не проходили? 

Вообще же – скучно... Автор, будучи, как может показаться,  под впечатлением от прочтения какого-нибудь словаря,  решил вставить в текст все слова, которые ему  запомнились  то ли оригинальным звучанием, то ли малоупотребительностью, то  ли  еще чем, нам неведомым. Видно, хотелось, "шоб красиво и эдак литературно было". Шоб как у Платонова, али  того почище - как у  Набокова вышло...
А получилось наоборот. Как в выпечке пасхального кулича: переборщишь с изюмом, орешками и цукатами – и вот вместо воздушного вкуснейшего кушанья получается  тяжело перевариваемый малосъедобный шмат бывших ранее вкусными,  до того, как к ним прикоснулись  руки горе-кулинара,  вещей. Так и в писательском мастерстве: слова-то разные,  да многие красивые да образные, а гляди ж, как, боже мой, угораздило их сложить...

P.S: на форуме корректоров есть метка "Как это вышло". Ей помечают посты, в которых обсуждаются ошибки в  текстах, уже вышедших в печать. Судя по отрывку, это творение наверняка даст еще много поводов для подобных разборов текста, написанного "около ноля" грамотности... Кстати, такая  оценка знаний  и существовала в Российском государстве  до 1917 г. Неужели автор так самокритичен?  Вряд ли...

Дебютный роман Беньямина Блэка совсем не является таковым для писателя Джона Бэнвилла. Парадокс? Нет. Потому как, как было сказано в предыдущем посте, - то есть одно и то же лицо.

Роман Christine Falls (или в немецкой редакции «Nicht frei von Sünde») достаточно сложно уместить в один жанр.  Криминальная завязка романа - обнаружение патологоанатомом Quirke подмены врачебного заключения о причинах смерти Christine Falls, составленного его сводным братом Malachy. Как обнаруживается, от умершей на самом деле при родах девушки остался ребенок, который исчез. Какие-то силы активно мешают частному расследованию доктора.

Поиск ребенка, нахождение его отца главным героем – вся эта история лежит уже скорее в жанре семейной саги или жанре психологического романа отношений. Конкретная историческая отсылка – действие протекает преимущественно в Дублине, частично в Бостоне 50-х годов с их разными морально-этическими ценностями и в эпоху повсеместного давления католицизма в Ирландии на общественные устои, – позволяет точнее понять мотивы поступков действующих лиц. И как не раз бывало, Джон Бэнвилл не преминул и здесь в заглавии и именах задать зашифрованную загадку.

Ну и конечно, что составляет наибольшее удовольствие от прочтения, - поэтический язык. О нём я писала не раз, поэтому ограничусь лишь одной цитатой: Benjamin Black ist ein Maler von Stimmungsbildern (Бэньямин Блэк - художник картин настроения).

Роман относится к литературе, диктующей свой неторопливый, вдумчивый ритм прочтения, что дает возможность читателю поразмышлять между страницами о мире сегодняшнем, о мире реальном.

Несмотря на всё бесспорные плюсы произведения, отсутствие напряженности в интриге романа, заявленном как krimi, может разочаровать читателя, закономерно ищущего в первую очередь захватывающей детективной истории. Все же Джон Бэнвилл – не Агата Кристи. Но такую задачу автор, думается, себе и не ставил.

И все же моя оценка:

Немецкие читатели, судя по рейтингам, оказались более благосклонны в оценках:

81%:                                    

и

5 из 6: